Зарубежная литература

! Я знал, что здесь мои промчатся годы, И я не ждал ни славы, ни побед. Пока друзья храпели беззаботно, Я бодрствовал, глаза вперив во мрак. В иные дни прилег бы сам охотно, Но спать не мог под храп лихих вояк. Порой от страха сердце холодело Ничто не страшно только дураку! Ружье в руке, всегда на страже ухо - Кто б ни был враг, ему один конец!

Генрих Гейне - Стихотворения. Поэмы. Проза

Левика Предисловие Я написал эту поэму в январе месяце нынешнего года, и вольный воздух Парижа, пронизавший мои стихи, чрезмерно заострил многие строфы. Я не преминул немедленно смягчить и вырезать все несовместимое с немецким климатом. Тем не менее, когда в марте месяце рукопись была отослана в Гамбург моему издателю, последний поставил мне на вид некоторые сомнительные места. Я должен был еще раз предаться роковому занятию — переделке рукописи, и тогда-то серьезные тона померкли или были заглушены веселыми бубенцами юмора.

В злобном нетерпении я снова сорвал с некоторых голых мыслей фиговые листочки и, может быть, ранил иные чопорно-неприступные уши. Я очень сожалею об этом, но меня утешает сознание, что и более великие писатели повинны в подобных преступлениях.

Много лет спустя великий немецкий поэт Генрих Гейне вспомнит тот день в Дюссельдорфском парке. . Порой от страха сердце холодело (Ничто не.

. ! Було не сплю та зброю все готую. Так чатував я невсипуще й збройно. Рудники надломили его и без того не очень крепкое здоровье. Жить поэту переводчику оставалось менее года. То есть был он к смерти куда ближе, чем автор стихотворения. Эйдельман Забытый часовой в Войне Свободы, Я тридцать лет свой пост не покидал. Победы я не ждал, сражаясь годы; Что не вернусь, не уцелею, знал.

Я день и ночь стоял не засыпая, Пока в палатках храбрые друзья Все спали, громким храпом не давая Забыться мне, хоть и вздремнул бы я.

Трубите в трубы И на щите поднимите Мою красавицу! Отныне всевластной царицей В сердце моем она будет Царить и править. Слава тебе, молодая царица! От солнца далекого я оторву Клочок лучезарного, Багряного золота И сотку из него Венец на чело твое царское; От тонкой лазурной Шелковой ткани небесного полога, Осыпанной яркими Алмазами ночи, Отрежу кусок драгоценный И им, как царской порфирой, Одену твой царственный стан. Я дам тебе свиту Из щепетильно-нарядных сонетов, Терцин горделивых и вежливых стансов; У тебя скороходами будут Мои остроты, Придворным шутом — Моя фантазия, Герольдом с смеющейся слезкой в щите — Мой юмор; А сам я, царица, Сам я колени склоню пред тобой И, присягая тебе, поднесу На бархатной алой подушке Ту малую долю рассудка, Что мне из жалости Оставила прежняя Царица моя.

него от обиды и от волнения колотится сердце и темнеет перед глазами И вдруг, почти исполняю ради животного страха жизни приказания, которые мне кажутся порой жестокими .. у Гейне:"Она была достойна любви, и он любил ее, но он был недостоин любви холодевшие пальцы. И теперь он.

Вижу ямочки две, краше светлого дня, На щеках, точно солнышко, ясных — Это бездна, куда увлекал так меня Пыл желаний безумных и страстных. Вот и милых кудрей золотая волна, Вниз бегущих с чудесной головки: То волшебная сеть, что соплел сатана, Чтоб отдать меня в руки плутовки. Вот и очи, светлее волны голубой, В них такая и тишь и прохлада! Я мечтал в них найти чистый рай неземной, А нашел лишь преддверие ада! О, когда бы я слезы твои осушить Мог моею горячей любовью, Дать румянец на бледные щеки, облить Их из сердца добытою кровью!

Ульрих слышит, что звуки им сказанных слов Кто-то по лесу вслух повторяет: Повторяют их птички в раздолье кустов, Пенье весело лес оглашает.

Ироничный романтик Генрих Гейне. (1797 – 1856 г.г.)

Да, гнев поэта страшен. Но еще страшнее насмешка. Я слышал от негров, что если на льва Хандра нападет — заболит голова, — Он должен мартышку сожрать без остатка. Я, правда, не лев, не помазан на царство, Но я в негритянское верю лекарство, Я написал эти несколько строф — И, видите, снова бодр и здоров. Бой сатирической строкой против гнусностей для Гейне отнюдь не бесшабашен. Как часовой на рубеже свободы Лицом к врагу стоял я тридцать лет.

Генрих Гейне. Романсеро; Книга первая; ИСТОРИИ; РАМПСЕНИТ; БЕЛЫЙ . Владычит, пол-Индии в страхе держа. Здесь сердце горит, пробуждая томленье. . Порой любопытное солнце в окно У них внутри холодело.

Во сне я вновь стал юным и беспечным - С холма, где был наш деревенский дом, Сбегали мы по тропкам бесконечным, Рука в руке, с Оттилией вдвоем. Что за сложение у этой крошки! Глаза ее, как море, зелены - Точь-в-точь русалка, а какие ножки! В ней грация и сила сплетены. Как речь ее проста и непритворна, Душа прозрачней родниковых вод, С бутоном розы схож манящий рот! Не грежу я, любовь не ослепляет Горячечного взора ни на миг, Но что-то в ней мне душу исцеляет, Я, весь дрожа, к руке ее приник.

И лилию, не зная, что со мною, Я дерзостно протягиваю ей, Воскликнув: Я вдруг проснулся -- немощный калека, Прикованный к постели столько лет. Я слышал сам, кричали"браво", В почтенной публике кругом Теперь же -- тих нарядный дом, Ни света в нем, ни ликованья. Раздался резкий звук, Хотя подмостки опустели. Не порвалась ли где-то вдруг Одна из струн виолончели?

Но тут в партер из-за кулис, Шурша, метнулась пара крыс; И никнет в горьком чаде масла Фитиль последний, чуть дыша А в нем была моя душа. Тут лампа бедная погасла.

(Гейне/Михайлов)

Тот знает и обо мне. И многие вместе со мною Грустят в немецкой стране. Перевод Вильгельма Вениаминовича Левика, причём более ранняя версия. Правда, более известен перевод этого стихотворения, сделанный Самуилом Яковлевичем Маршаком, но, мне кажется, он уступает левиковскому. Впрочем в поэтическом переводе, как в математике при использовании метода последовательных приближений, после какого-то числа сделанных переводов разница между лучшими из них часто становится всё менее значима, пока иногда счастливым случаем — эвристическим озарением, интуитивной догадкой, вдохновением подстать авторскому - не появится перевод, выходящий на новый уровень и вытесняющий своих предшественников.

И дело не в одной только стихотворной точности, но и в совпадении мировосприятия, мирочувствования.

обиды и от волнения колотится сердце и темнеет перед глазами И вдруг, почти совершенно не лежит душа, исполняю ради животного страха жизни приказания, которые мне кажутся порой жестокими, а порой бессмысленными. .. Но знаете, как это у Гейне: «Она была холодевшие пальцы.

Мне известно, что Вы русский разведчик. Мне нужно знать все, что знаете Вы. Мне запретили Вас трогать. В кресле сидит Ваш соплеменник, простой солдат. Он не рад, что Вы провалились. Я мог бы отправить его в концлагерь и человек бы жил, но Вы провалились и я прикажу мучать ни в чем не повинного человека, пока Вы не начнете давать показания. Если он умрет, на его место посадим другого. У нас есть молодые женщины, дети. Я обращаюсь к Вашему гуманизму, капитан. Вы никогда не сможете себе этого простить.

Мне необходимо срочно переговорить с майором Шлоссером.

Рыцарь свободы (о Генрихе Гейне)

И поэт сдержал свое слово. Он стал мастером сатиры. А роза — в кого влюблена она? О ком вспоминает с тоской?

с ее сердцем все так же никто не знаком. Чернобровый . Порой от страха сердце холодело. Ничто не Генрих Гейне. в.

От беса — то, что манит выше! Мир воротился в отчий дом, Как ласточка под сень знакомой крыши. Все спит в лесу и на реке, Залитой лунными лучами. Выстрел вдалеке, — Быть может, друг расстрелян палачами! Быть может, одолевший враг Всадил безумцу пулю в тело. Вновь треск… Не в честь ли Гете пир? О милый Франц, он жив! Он не заколот в бойне дикой, Не пал среди венгерских нив, Пронзенный царской иль кроатской пикой.

Пусть кровью изошла страна, Что ж, дело Франца сторона, И шпагу он не вынет из комода. Он жив, наш Франц! Когда-нибудь Он сможет прежнею отвагой В кругу своих внучат хвастнуть: Опять звучит в душе моей, Как шум далекого потока, Песнь о героях прошлых дней, О Нибелунгах, павших жертвой рока.

Антология одного стихотворения: ГЕНРИХ ГЕЙНЕ « »

Выскажу свою точку зрения. На мой взгляд, причина поражения Каспарова лежит не в шахматной сфере. Такой глубокий старец как Лев Толстой на самом деле чувствовал себя и был!

Презентация"Генрих Гейне" может служить фоновым материалом для лекции о жизни и Порой от страха сердце холодело.

И нет на свете звуков Роднее этих, знай! И скальд выступает на царскую речь, Под мышкою арфа, на поясе меч. Тобою, могучий, забыта она? Ты сам ее в лесе дремучем сложил, Та песня: Есть песня другая, ужасна она; И мною под бурей ночной сложена: Пою ее ранней и поздней порой, И песня та: Жуковского Когда-то гордый замок стоял в одном краю, От моря и до моря простер он власть свою. Вкруг стен зеленой кущей сады манили взор, Внутри фонтаны ткали свой радужный узор.

И в замке том воздвигнул один король свой трон. Он был угрюм и бледен, хоть славен и силён. Он мыслил только кровью, повелевал мечом, Предписывал насильем и говорил бичом. Но два певца явились однажды в замок тот — Один кудрями тёмен, другой седобород. И старый ехал с арфой, сутулясь, на коне, А юный шёл подобен сияющей весне.

Переводы из Гейне

Все хорошие философы хороши по-разному, все плохие — плохи одинаково. Гейне один из тех, кто не только покорил свое время , но и вторгся глубоко в будущее, став спутником духовной жизни человечества. О нем можно сказать, что ни до, ни после него не было поэта-философа, сходного с ним, хотя у него были и предки и потомки. Вместе с тем этой романтической, хотя и далеко не безобидной, книгой он, к удовольствию ее либеральных поклонников, ревнителей общественного спокойствия, не вызвал бы против себя Столетней войны, отголоски которой слышны еще сегодня.

Гейне. Перевод Левика Как часовой, на рубеже Порой от страха сердце холодело (Ничто не Но в этом сердце крови больше нет.

Всегда венчал народ мой похвалами Мои стихи. В сердцах рождая пламя, Огнем веселья песнь моя текла. Цветет мой август, осень не пришла, Но жатву снял я: Покинуть мир с его дарами, Покинуть все, чем эта жизнь мила! Ей не поднять бокала золотого, Откуда прежде пил я своевольно. О, как страшна, как мерзостна могила! Как сладостен уют гнезда земного! И как расстаться горестно и больно! Так назывался часовой на передовом посту в армии времен Великой Французской революции — Как часовой, на рубеже свободы Лицом к врагу стоял я тридцать лет.

Не знал, вернусь ли под родные своды, Не ждал ни славы громкой, ни побед. Пока друзья храпели беззаботно, Я бодрствовал, глаза вперив во мрак.

Günter Gaus im Gespräch mit Golo Mann / Interview with English subtitles (1965)